Поганки на полянке

Маленький домовенок сидел на пне у лешачьей берлоги и во все горло
распевал грустную старинную песню:
Соловей, как тебе не стошнилося
Во сыром бору петь, на ветке сидючи
Да на темный лес глядючи?
Правда, лес уже был куда светлей. Грустно было глядеть на этот
растрепанный ветрами, лысый и голый лес. Но грустно и уходить отсюда,
расставаться с друзьями. Лешие, оказывается, вовсе не злые, сердятся, только
когда лес обижают. Разве деревья и кусты сами убегут от обидчика? Зверям со
своего места куда деться? И птицы не улетят, возле гнезд останутся.
Леший в бору что хозяин в дому. Говорят, он нарочно водит прохожих,
чтобы заблудились. Да ведь хороший хозяин любит, чтобы гости погостили у
него подольше.
А еще грустнее, что лешие спят и спят, даже песня их не разбудила.
Терпение у Кузьки кончилось. Влез в берлогу, принялся будить Лешика. Кричал
ему прямо в ухо, дергал за хвост. Лешик спал. Тогда Кузька начал его
щекотать. Лешик захихикал, открыл глаза:
– Что? Уже весна?
"Вот оно что! – подумал Кузька. – Лешие спят всю зиму. Как медведи,
барсуки, ежи, как цветы и травы".
– Проснетесь весной, – плакал Кузька, – а я уж пропал с голоду да с
холоду
– Мы-то смотрим на тебя, вот соня. Каждую ночь спать ложится! Ну,
думаем, уж на зиму заляжет так заляжет, – испуганно бормотал Лешик
Оба принялись будить деда. Будили, будили, тот и не пошевелился, пень
пнем. Вышли наружу, стали разглядывать листок, на котором Кузькина деревня
нарисована. Лешик потягивался, зевал, тер глаза. Никак не вспомнит, откуда
ветер принес этот листок, в какую сторону им с Кузькой идти. Кузька тоже не
запомнил, на деда понадеялся. А старый леший слишком крепко спит, до весны
не проснется
Вам, лешим, хорошо. – горевал домовенок. – Вы живете беспечно, а нам,
домовым, без печки не прожить.
– Не плачь! – сообразил Лешик. – Есть в лесу печка. И не одна, а
целых две. Во тьме и гнилушка светит! У Бабы Яги в нашем лесу два дома. Один
похуже да поближе, другой получше да подальше. Не может она сразу в двух
домах жить. Наверно, зимует там, где получше. А ты в другом перезимуешь,
пока хозяйки нет. Сундучок у нас оставь. Яга, как сорока, все тащит, что
блестит.
В чужом доме зимовать страшно, но интересно. Боялся Кузька леших, а они
вон какие. Может, и Яга не хуже. Вдруг у нее и домовые есть? И Кузька
побежал следом за Лешиком. Глубокий овраг, упадешь, все косточки
пересчитаешь Один склон лесом порос, на другом – кусты и камни. Внизу –
мутная речка. Через овраг кривое дерево перекинуто.
Не хотелось Кузьке ступать на этот мостик. Дерево дрожит, ноги дрожат.
Сидеть бы посиживать дома, есть кашу с молоком или похлебочку. Оступился
Кузька. Летит в реку лапоть с одной ноги, а другой застрял в ветвях кривого
дерева, держит своего хозяина. Кузька вцепился в дерево обеими руками, повис
над мутной речкой.
– А, вот ты где! Какие качели придумал! И я с тобой! Ух, здорово! –
Лешик примостился рядом и давай раскачиваться так, что у Кузьки дух
захватило от ужаса. – Ладно. Хорошенького понемножку. Бежим скорее!
– Я не могу бежать! – пискнул Кузька. Лапоть плыл, распустив завязки,
как хвост, притормаживая у камней.
– Не можешь без лаптя? Тогда скачи на одной ножке!
Кузька ухватился за лапу друга, не успел оглянуться, как допрыгал до
того берега. Лешик побежал спасать лапоть. И вот Кузька – один лапоть
сухой, другой мокрый – бежит вверх по каменистому склону.
Совсем темно было бы в здешнем бору, кабы не белые поганки.
– Когда Яга в ступе летит домой, – шепнул Лешик, – то несется над
этими поганками, чтоб мимо избы не пролететь.
На поляне, куда выскочили друзья, белым-бело от поганок.
– Ни одной поганки не сбито! – обрадовался Лешик. – Значит, бабушки
Яги нету дома.