Миллион в поте лица

Во дворе семиэтажного дома, начатого постройкой в 1914 году и недостроенного из-
за войны, бледно зеленела трава-мокрица. Из заваленного всяким хламом
канализационного люка косо торчала тонкая ржавая водопроводная труба, и на ней
болтался лист железа. На листе написано: "Кирпичи со штабеля уносить воспр.
Собственность Гуреева" Но кирпичи давно уже растащили жители соседних домов на
подставки для печек-буржуек. Только кирпичные половинки и четвертушки, покрытые
на изломах мшистым налетом, лежали в траве.
Когда нужно было о чем-то серьезно поразмыслить, Костя приходил в этот двор.
Двор был запретным. В позапрошлом году один мальчик, играя с ребятами в
недостроенной коробке дома, упал с балки и разбился насмерть. После этого ворота
и парадную заколотили железом от старых вывесок. Но Костя знал потайную лазейку.
Конечно, знали ее и другие ребята, однако ходили сюда редко: очень уж попадало
от родителей за посещение опасного места.
Он прошел туда, где две медные, покрытые пятнами ярь-медянки ванные колонки, как
две торпеды, лежали среди травы, и сел на одну из них. Мирно пахло крапивой и
ржавчиной. В черные оконные проемы нижних этажей влетали воробьи; в светлые
оконные проемы седьмого этажа влетали ласточки. Выше лежал светло-серый
четырехугольник петроградского летнего неба. Там живет бог. Он, конечно, есть.
Но он вроде управдома Бурякова: добрый, а сделать ничего не может. На днях тетя
Аня опять ходила к этому Бурякову, просила подселить кого-нибудь в квартиру. Из
шести комнат заняты только две, жить страшновато. А Буряков сказал: "Сочувствую
вам, Анна Карловна, но я не виноват, что в Питере сейчас мало народу. Я не дева
Мария и не могу народить вам жильцов". Так тетя Аня передала свой разговор Нине
Сергеевне, Нюриной матери. Костя сам слышал, вернее - подслушал.
Нет, в Костином деле помощи от бога ждать нечего. Здесь может помочь только
древнетибетская магия. Надо сперва произнести заклинание, а затем начать
считать:
"Один белый тигр, два белых тигра, три белых тигра..." И так до тысячи. Со счета
сбиваться нельзя, не то все пойдет насмарку. Но зато когда наконец произнесешь:
"Тысяча белых тигров", - к тебе придет умственное озарение и ты мудро решишь
самый трудный вопрос. Этой магии Костю научил жилец Который. Костя уже не раз
пробовал применить ее в разных случаях жизни, но ни разу еще не смог довести
счет до тысячи: каждый раз что-нибудь мешало. "Но теперь я должен сосчитать до
конца", - твердо постановил Костя и произнес магическое заклинание: "Белые
тигры, научите меня, как мне заработать миллион в поте лица!"
Крепко зажмурив глаза, заткнув уши руками, он принялся считать вслух, отбивая
такт правой ногой: "Один белый тигр, два белых тигра, три белых тигра..."
Одновременно в голове, подталкивая одна другую, бежали беззвучные мысли. Все они
были связаны с миллионом.
Миллион Косте очень нужен. ("Двадцать четыре белых тигра, двадцать пять белых
тигров, двадцать шесть белых тигров...") Дело в том, что третьего дня тетя Аня
получила очередной трудпаек и жалованье. Паек поместился в двух мешочках: в
одном чечевица, в другом пшено. Еще она принесла полбутылки льняного масла и
кулек с солью. А жалованье состояло из нескольких дензнаков, и тетя Аня положила
их на этажерку. ("Тридцать девять белых тигров, сорок белых тигров...")
Когда на следующее утро к Косте, в отсутствие тети, зашел его приятель Колька
Шурыгин, он сразу же обратил внимание на деньги.

- Слишком много денег заимела твоя тетя, - осуждающе сказал он. - Надо бы нам
откачать одну бумажку. Таков закон прерий.
- Но это нехорошо. Это вроде воровства, - сказал Костя.
- Много ты понимаешь! - обиделся Колька. - До двенадцати лет дожил, а такой
глупыня! Если взять одну бумажку, то никакое не воровство, а проявление
самостоятельности.
Кончилось тем, что взяли бумажку в один миллион, пошли на бульвар Шестой линии,
купили у бабы лепешечницы четыре лепешки, два пирожка с требухой и два с
воздушной начинкой. Миллиона как не бывало. Лепешки и пирожки сразу съели, и
тогда Колька Шурыгин вдруг запел:
Шкет по улице идет,
Шоколад, конфеты жрет, -
Стырил деньги у отца,
Ламца-дрица-гоп-ца-ца!
Косте в песенке послышался намек. Правда, шоколада и конфет он не жрет - их в
продаже нет, но деньги-то он стырил, это факт. Это нехорошо ("Шестьдесят два
белых тигра, шестьдесят три белых тигра...") Когда Костя вернулся домой, тетя Аня
уже пришла со службы. Она сидела за обеденным столом и щелкала на счетах.
("Семьдесят один белый тигр, семьдесят два белых тигра...") Перед ней лежали две
счетоводные книги. Лицо у нее было грустное - из-за неприятностей по службе.
Тетя Аня, после того как ее муж был убит на фронте в 1916 году, поступила на
краткосрочные бухгалтерские курсы и стала кассиром-счетоводом в больнице. В то
время деньги были еще нормальные: копейки, рубли, сотни рублей, от силы десятки
тысяч рублей. ("Восемьдесят четыре белых тигра, восемьдесят пять белых тигров...")
С этими суммами она кое-как справлялась и жалованье медперсоналу выдавала без
ошибок. Но теперь счет шел на сотни тысяч, на миллионы и миллиарды рублей, и
тетя Аня захлебывалась в нулях. Порой в ведомости у нее оказывалось больше
нулей, чем надо, порой - меньше, и недавно ей всыпали выговор. А курс денег все
падает, и впереди маячат биллиарды, триллиарды, биллионы, триллионы и
квадрильоны рублей. ("Девяносто девять белых тигров, сто белых тигров, сто один
белый тигр...")
- Где ты был? - спросила его тетя Аня - Почему каша не съедена?
- Тетя Аня, я сыт. Я поел пирожков. Я проявил самостоятельность и взял у тебя
один миллион.
- Ты стал вором, - сказала тетя Аня и заплакала - В нашей семье никто никогда
ничего не крал, а ты стал вором. И я должна написать об этом твоему отцу.
- Прости меня, тетя Аня. Я больше никогда не буду.
- Будешь или не будешь, но ты уже вор. Украл человек копейку или сто рублей - он
все равно вор. Украл один раз или сто раз - все равно украл. Это только в
бухгалтерии важно, сколько там цифр стоит после единицы, а в грехе это не важно.
Иуда только раз предал - и он навсегда Иуда. И палач становится палачом не когда
он срубит десять или сто голов, а в ту минутку, когда он отрубит первую голову.
("Сто восемнадцать белых тигров, сто девятнадцать белых тигров...")
- Что же мне теперь делать? - спросил Костя. - Хочешь, я заработаю миллион и
верну тебе? Только ничего не пиши отцу.
- Да, - ответила тетя Аня. - Заработай миллион и верни мне. Грех этим не
смоется, но вина смягчится. В течение недели я не буду писать твоему отцу... Но
миллион ты должен заработать честным трудом, в поте лица своего.

2
"...Двести семьдесят семь белых тигров, двести семьдесят восемь белых тигров,
двести семьдесят девять..."
Чьи-то ладони легли на зажмуренные глаза Кости. Он вздрогнул.
- Колька, уходи отсюда! Не мешай! - пробормотал он. - Двести семьдесят девять
белых... Двести восемьдесят... Двести семьдесят девять... Сбился!.. Опять все пропало!
Потом он ощутил, что это не Коля, слишком мягкие ладони.
- Нюта?!
- Ну да! Думаешь, не знаю, как в этот двор пролезть? - Она сняла ладони с его
глаз.
- Из-за тебя, Нюта, все пропало, - без огорчения сказал Костя. Он был рад, что
она пришла. Нюта со своей матерью жила в квартире через площадку. Она была
старше Кости на год, и он с ней дружил. Она ему очень нравилась, но он никогда
не говорил ей об этом. Сейчас она стояла перед ним, и он поднялся с ванной
колонки, чтобы не сидеть, когда девочка стоит. На Нюте - туфли с веревочными
подошвами, черная юбка и красивая кофточка, сшитая из шелка, содранного с
японской ширмы. Спереди на кофточке - огромная радужная бабочка с золотыми
усиками. На голове голубой бант, под цвет глаз.
- Какая ты аккуратная, Нюта, и нарядная! - сказал Костя - Ты самая нарядная во
всем нашем доме.
- Это мама обо мне заботится. Она говорит, что, когда отец вернется, он не
должен увидеть свою дочь какой-то замухрышкой.
"Твой отец никогда не вернется, - подумал Костя. - Все во дворе знают, что он
плавал на "Анадыре" и что транспорт был потоплен немецкой подводной лодкой, и
никто не спасся. И только ты и Нина Сергеевна еще верите во что-то".
Но вслух он этой правды не сказал. Вслух он сказал другое, это тоже была правда:
- Ты никогда не будешь замухрышкой. Ты красивая.
- Нет, не красивая, - возразила Нюта. - Но привлекательная и вызываю чувство
симпатии... У тебя есть ко мне чувство симпатии?
- Есть! Да еще какое!.. А у тебя ко мне есть?
- Немножечко есть... Только жаль, что ты умственно недоразвитый. Тебе скажут
какую-нибудь ерунду, а ты и веришь... Ты опять занимался этой тибетской медициной?
- Не медициной, а магией... Мне надо придумать, как заработать миллион в поте
лица. - И он рассказал ей, что произошло.
- Это совсем нехорошо, - сказала Нюта, выслушав Костю. - Может быть, если бы ты
все деньги взял, это было бы лучше. Это была бы реквизиция. А ты утащил одну
бумажку, как воришка. Но помогу тебе заработать миллион.
- Я должен сам заработать, без никого.
- Тогда буду помогать тебе только словами. Ты рад?
- Еще как рад!.. А что ты мне скажешь словами?
- Первым делом должна подумать. Сейчас пойду домой и буду думать для тебя, -
сказала она, тщательно избегая слова "я". Не так давно она где-то прочла, что
"якают" только зазнайки, буржуи и капиталисты.
- Не уходи, Нюта. У меня есть новые предсказы. - Костя вынул из кармана курточки
бумажку и протянул ее Нюте.
Предсказания составлял жилец Который, он промышлял ими на Андреевском рынке.
Костя перепечатывал для него предсказания на машинке и самые счастливые дарил
Нюте. Она интересовалась будущим. Вот и теперь она впилась глазами в бумажку и с
выражением прочла вслух:

"Ты будешь жить долго и счастливо, окруженный любящей тебя семьей, а также
наложницами, наперсницами и метрессами. Ты не будешь знать ни долгов, ни
болезней. Твой стол будет сгибаться под тяжестью фазанов, ветчины, устриц и
ликеров. Счастью твоему будут завидовать люди и боги, исходя из чего срочно
подыщи себе место на Смоленском кладбище и жди неотвратимого кинжально-
динамитного удара судьбы. Мир праху твоему! Марк Аврелий".
- Правда, хороший предсказ? - спросил Костя. - Специально для тебя пятый
экземпляр отпечатал.
- Но это для мужчины, - недовольно протянула Нюта. - И потом опять кладбище.
- На кладбище не обращай внимания. Дядя Миша говорит, что без этого нельзя,
иначе до публики не доходит... На тебе еще один. Это уже для женщин.
Он вынул вторую бумажку и сам прочел ее вслух:
"Ты любишь и любима. Нет равных тебе по красоте, когда в глубоко
декольтированном платье вступаешь ты в бальный зал. Тебя ожидает безмятежно-
безудержное счастье на фоне аргентинской природы, под сенью араукарий и пальм.
Но бойся змеиного яда соперницы, точащей на тебя нож, и, принимая во внимание
вышеизложенное, готовься срочно предстать пред ликом Всевышнего. Да будет пухом
тебе земля! Аминь! Понт Евксинский".
- Вот это уже гораздо лучше, и никакого кладбища нет! - сказала Нюта. - А кем
был этот Понт?
- Не знаю, - признался Костя - Знаменитых людей на свете очень много. Ты тоже,
может быть, станешь знаменитой. Потому что ты самая красивая девочка на
Васильевском острове. А может, и во всем Петрограде.
- Опять ты говоришь мне это... Мне надо идти домой.
- Не иди домой, Нюта! Хочешь, я тебе покажу место, где Витька из дома
девятнадцать сорвался?
- Ну, покажи... Ах, как рассердится мама, если узнает, что хожу в этот двор!
- Рассердится - если узнает, а если не узнает, то и не рассердится... Вот сюда.
Голову не ушиби.
По четырем ступенькам они спустились к низкому дверному проему, ведущему в
подвал. Там стояли сумерки. Свет из маленьких окошек скользил по зеленоватой
тинистой воде. Чтобы не промочить ног, они ступали по осколкам бутовой плиты, в
беспорядке лежавшим на земляном полу. С шершавого бетонного перекрытия свисала
влажная паутина. Потом по нескольким узким ступенькам они пробрались в парадный
подъезд и стали подниматься по широкой лестнице. Свет из незастекленных окон
вольно ложился на ступени, на желто-синие плитки площадок. Чем выше они
поднимались, тем светлей становилось вокруг. Дверей не было, за дверными
проемами начиналась пустота.
- Вот отсюда он упал. С этой вот балки, - сказал Костя, когда они поднялись на
шестой этаж.
Они подошли к краю площадки. Прямо за кирпичным порогом уходила к
противоположной нештукатуренной стене железная балка. Сверху было небо, а
глубоко внизу - перекрытие подвала.
- Не смотри вниз! - Костя потянул Нюту за руку. - Голова закружится - и амба...
Нюта вдруг легонько отпихнула его и ступила на балку.
- Что ты?! - крикнул Костя. - Куда ты?
- Не мешай! - тихо сказала она. - Потом скажу зачем.
Тихо, плавно стала она удаляться от Кости, а он стоял на лестничной площадке и
ничего не мог для нее сделать. Если идти за ней по балке, то можно помешать, и
тогда она наверняка упадет. Надо, значит, просто стоять здесь и ждать. И нельзя
даже думать, что она может упасть. И бога тоже нельзя просить за нее, пусть бог
ничего не знает, ведь второпях бог может что-нибудь напутать, скомандовать что-
то не то, и она упадет... Но зачем она это делает?!
Двутавровая балка была покрыта бархатистым слоем ржавчины и серыми пятнами
птичьего помета. Ниже шли другие балки, а там, совсем внизу, на бетонном
перекрытии подвала, валялись ребристые радиаторы для парового отопления и всякий
железный лом и хлам. Если упасть туда - ждет плохая, грубая смерть. Но Нюта
легко, очень неторопливо все дальше уходила по балке, идя над своей смертью. На
спине у нее, на пепельно-шелковистой ткани кофточки, шевелился оранжевый
японский дракон с зубчатым хвостом.
Вдруг из оконного проема влетели две ласточки. С тонким свистом - будто ножом по
стеклу - пролетели они у Нюты над головой и взмыли вверх. Нюта вздрогнула,
остановилась. Потом пошла дальше и негромко запела:
Выходит рыцарь из ворот,
Пастушка там овец пасет.
Фаррим-фаррам, фари-ра-ра-рам,
Пастушка там овец пасет
"Может быть, она поет, чтобы отпугнуть других ласточек, а может быть, намекает,
что я не рыцарь, - подумал Костя. - Тетя Аня часто говорит: "Каждый мальчик
должен быть рыцарем". А я стою тут, как баран. Но что я могу сделать?"
Дойдя до стены, Нюта тихо-тихо повернулась и пошла обратно. Она шла, раскинув
для равновесия руки и слегка покачивая ими, будто крыльями. И бабочка на ее
кофточке тоже тихонько шевелила радужными крыльями и тихо приближалась к Косте.
Когда Нюта подошла к кирпичному порогу, Костя схватил ее за запястье и оттащил
от пропасти на самую середину площадки. Они пробежали по лестнице вниз, в первый
этаж, туда, где темнел вход в несуществующую швейцарскую. Только там Костя
отпустил Нютину руку.
- Больно, - сказала она. - Синяк на руке будет... Ты знаешь, зачем я по балке
пошла? Я загадала: если не упаду, значит папа скоро вернется. Теперь-то я знаю:
он скоро вернется! И я так рада!.. А ты боялся?
- Еще как!
- Очень боялся?
- Факт! Очень.
- А почему очень?
- Так...
Тогда она сказала:
- Поцелуй меня, я совсем не рассержусь.
Костя поцеловал ее в губы и ничего не понял и не почувствовал. Нюта отошла от
него и встала в угол, опустив голову, как наказанная. Тогда до него вдруг дошло:
"Ведь я ее только что поцеловал, и это никакой не сон, а правда".
Они тихо сошли вниз в подвал, оттуда вышли на двор. Во дворе все было по-
прежнему, разве что стало ветрено. Трава шевелилась, и две ванные колонки плыли
в ней рядом, как две торпеды, посланные в один корабль.
Когда они вошли в подворотню своего дома, навстречу им попались девчонки из
квартиры пять, Тася и Нюшка. Девчонки эти вдруг запели:
Во саду ли в оороде
Выросла петрушка.
Мальчик девочку целует,
Думает - игрушка
Косте показалось, что поют они со значением.
- Как они узнали? - шепнул он Нюте.
- Ничего они не узнали, - тихо и ласково сказала Нюта. - Поют - и все... Какой ты
у меня еще глупый!