Кузька в лесу

Маленький домовенок сидел на пне у лешачьей берлоги и во все горло
распевал грустную старинную песню:
Соловей, как тебе не стошнилося
Во сыром бору петь, на ветке сидючи
Да на темный лес глядючи?
Правда, лес уже был куда светлей. Грустно было глядеть на этот
растрепанный ветрами, лысый и голый лес. Но грустно и уходить отсюда,
расставаться с друзьями. Лешие, оказывается, вовсе не злые, сердятся, только
когда лес обижают. Разве деревья и кусты сами убегут от обидчика? Зверям со

Маленький домовенок дождался лесного праздника. Ну-ка посмотрим, как
пляшут в лесу, что поют, чем угощаются!
– Кто с нами, кто с нами петь и плясать? Кто с нами, кто с нами в игры
играть? – завопил домовенок, выскочив из берлоги
Дед Диадох остановил его: осенний праздник начинается тихо, любуйся
красотой, да так, чтоб ни один золотой или красный листик не упал с ветки
Такого синего неба и летом не увидишь День радовался солнцу, солнце-
всякому зверю и птице. Береза Кургузенькая сияла такой красотой, что все

Маленький домовенок ждать не умел. Сундучок в руки – и к Могучему
дубу. Если уж ноги сами принесли его в лес, то пусть сами и уносят отсюда.
Долго ли бежал, коротко ли, вдруг слышит: собаки лают. Значит, деревня
рядом. Кузька, откуда силы взялись, продирается сквозь кусты. Выскочил на
поляну, а там дед Диадох с Лешиком деревца пересаживают и поют. Песни у
леших без слов, похожи на собачий лай с подвыванием.
– Молодо-зелено! – показал дед Кузьке на тонкие рябинки. – Теснятся,
глупые, подрастут – и ветку вытянуть некуда.

Маленький домовенок простудился и заболел. Пристали к нему лихорадка с
лихоманкой, трясовица с огневицей. Дрожит Кузька от холода, а сам горячий,
как горшок в печи. Говорит, будто комар пищит. Кашляет, будто медведь
рыкает.
– Знаю на такую болезнь управу, – сказал дед Диадох. – Да пойдет ли
домовым на пользу? – и принес из дальнего угла пещеры (лешие называли ее
берлогой) горькую кору, сухие корешки, кислую травку. Кузька в рот бы их не
взял, но с медом и не такое съешь.
Из лесу прибегал Лешик, мокренький, как банный веник:

Маленький домовенок вслед за маленьким лешонком выскочил на большую
поляну. Посреди – бугор, на бугре – сосна, красная, как огонь в печи.
Большой корявый пень под сосной качнулся, приподнялся. Под ним открылась
дыра. Из дыры, упираясь в землю корнями, полез еще один корявый пень. Кузька
наутек от такого ужаса.
– Постой, сынок, погоди чуток! – добрым голосом крикнул ему пень. –
И ты, Лиса, постой!
Пень шагнул к кустам и вытащил из них рыжую Лису.
Тут Кузька разглядел, что у пня не корни, а руки и ноги.

Домовенок начал объяснять, но тут крупная дождевая капля стукнула его
по носу. Черная туча накрыла лес. Кузька схватил сундучок, прятавшийся в
траве, и бегом под высоченную ель. Лил дождь, а Кузька сидел на сухой хвое,
будто на половике. Наверное, с тех пор как эта ель была маленькой пушистой
елочкой, ни одна капля не упала на землю возле ее ствола.
Ветки раздвинулись, и мокрая зеленая мордочка заглянула в окошко:
– Ты чего спрятался? А ты кто?
– Домовой, – ответил Кузька.
– Домовых не бывает! Про них только сказки есть, – сказал лесной

Маленький домовенок с размаху налетел на огромное дерево и кувырк вверх
лаптями. Дерево так стукнуло его по лбу, что искры из глаз посыпались.
Кузька зажмурился, чтобы от них лес не загорелся. А дерево шумит:
– Куда бежишь? Почто спешишь?
Сороки стрекочут:
– Воры! Воры! Прячься в норы!
– Бить его мало! – заливаются мелкие пташки. – Бить! Бить!
– Я не вор! – обиделся Кузька, открыл глаза, увидел над собой зеленую
змею и хвать ее палкой.
– Ой-ой! – запищал кто-то, – Зачем бьешь мой хвост? Сей же час

В маленькой деревеньке над небольшой речкой в избе под печкой жили-были
маленькие глупые домовята, а среди них Кузька. Было это полтора века назад.
Кузьке тогда только-только шесть веков исполнилось
Однажды люди ушли в поле, а взрослые домовые – в гости к полевикам.
Домовята остались одни. Вылезли из-под печки, хозяйничают в избе. Афонька с
Адонькой выскребли чугуны, горшки, сковородки, вылизали до блеска, зовут
всех полюбоваться. Сюр притащил обувь, какая под руку попалась, поплевал на
нее, вытер краем рубахи, дал всем примерить. Принес с улицы одинокий лапоть,